Рав Реувен Пятигорский

Из цикла «Рассказы рава Койфмана»

Предлагаю вам историю, услышанную мной лет двенадцать назад от раби Меира Койфмана, бывшего моего соседа по дому в иерусалимском районе Рамат-Шломо. Моя семья продолжает там жить и по сей день, а он съехал. Совсем. Вернулся в Северную Америку.
Эту историю он мне пересказал со слов своего отца, раби Шмуэля Койфмана, известного меламеда, преподавателя еврейских школ в Америке, человека опытного, воспитавшего тысячи учеников, многие из которых стали со временем важными раввинами, преподавателями Торы, исследователями еврейского закона.
Собственно говоря, раби Шмуэль Койфман, человек давно не молодой, и поныне продолжает заниматься преподаванием – правда, уже не в той степени что раньше, годы дают о себе знать. Но всю жизнь он окружен учениками, которые беззаветно его любят.
Интересно, что подавляющее большинство его воспитанников происходит из семей, где соблюдению заповедей почти не уделяют внимания. Нерелигиозные еврейские семьи – обычное явление для Северной Америки, когда из всех заповедей выполняется минимум: мама иногда зажигает субботние свечи, папа в годовщину смерти дедушки или бабушки читает кадиш в ближайшей синагоге. На Песах все едят мацу, а когда рождается мальчик (в семьях по 2-3 ребенка, не больше), ему делают обрезание. Обязательно пышно справляют бар-мицву. Что еще? Ах да, на свадьбу приглашают раввина, ставят хупу, зачитывают ктубу (обязательства со стороны жениха), – но и только, дальше идет обычное американское застолье, сдержанное, трезвое, с богатыми подарками.
Как правило, никаких ежедневных заповедей в таких семьях не соблюдают, нет ни надевания тфилин, ни благословений, ни молитв. Еврейский дом можно определить разве что по мезузе на дверях. Во всем остальном его жители почти ничем не отличаются от соседей.
И все же есть одна яркая особенность, по которой вы никогда не ошибетесь, кто перед вами – евреи или просто англо-американцы. Проявляется она в том, что многие, не все конечно, но многие еврейские жители крупных город Восточного побережья и главным образом нью-йоркских пригородов предпочитают посылать своих детей не в государственные учебные заведения или частные колледжи, а в традиционные еврейские школы, где, кроме общепринятых предметов, преподают иврит, еврейскую историю, основы Торы и законов.
Причин – три: приличный уровень обучения, престижность и высокий социальный статус учащихся, среди которых не найдешь ни «латинос» с неграми, ни уголовников. Образование раздельное, мальчики после выпуска поступают в дорогие университеты. Но на всю жизнь они приобретают особое отношение ко всему еврейскому. Что, согласитесь, тоже неплохо.
Все же, несмотря на то что большинство воспитанников рава Койфмана сразу после бар-мицвы продолжают обычное, светское образование, некоторые, по-настоящему увлекшись Торой, уходят в ешивы.
Одним из таких увлеченных был одиннадцатилетний Лари. Тихий, способный ребенок, он никогда не стремился привлечь чужое внимание. Сидел и учился. К соблюдению заповедей относился очень серьезно, что не могло не привести к конфликту в семье. И вот что однажды произошло.
Так повелось, что рав Койфман приглашал весь класс, человек 15-20, к себе домой на субботу – не всегда, но очень часто.
Мальчики, живущие в прилегающих районах, приходили пешком, чтобы не нарушить святость субботнего дня. Ибо, как известно, езда на машине в субботу строго запрещена. (Понятно, что в обычной жизни в семьях этих мальчиков все спокойно ездили на машинах и по субботам, и в праздники. Но как можно к раввину приехать в субботу? Только прийти пешком и только с кипой на голове.) А вечером, после завершения субботы, раввин развозил детей по домам на своем огромном «тендере».
Лари жил дальше всех. Обычно рав первым отвозил его, затем по дороге обратно выходили все остальные. В пути пели еврейские песни, шутили, смеялись. Это было своего рода приятным завершением длинного субботнего обеда-разговора. Поездки ждали все, она превратилась в необходимый и обязательный ритуал.
Но вот как-то Лари попросил рава, чтобы он сначала развез других: «Я сойду последним, если можно».
Голос его был печален. Рав согласился.
Когда они остались в машине одни, Лари молча закатал правый рукав рубашки и показал руку раввину. У того перехватило дыхание. Вся рука была похожа на один кровавый рубец. Кто-то долго и жестоко бил мальчика чем-то железным.
Рав молчал, мальчик тоже не произносил ни слова. Теперь стало понятно, почему Лари весь день просидел в углу, ни с кем не общаясь.
Прошло пять долгих минут, прежде чем мальчик начал говорить.
В семье произошла трагедия. Утром мама приготовила ему на завтрак яйцо. Но он отказался есть, поскольку яйцо было сварено в субботу, когда запрещено готовить на огне. Мать настаивала.
Заметьте, то была американская семья, все происходило без криков и оскорблений. Мать вежливо настаивала, сын вежливо отказывался. Вздохнув, мать позвала отца.
Тот спустился вниз и приказал сыну съесть яйцо. Именно приказал – голосом, не терпящим возражений.
Опустив глаза и еле слышно, почти шепотом Лари объяснил, что за каждое субботнее нарушение еврею полагается строгое наказание:
«Очень строгое. Возможно, даже смерть. Так написано в Торе».
«Не знаю, что там написано, но мне, к сожалению, придется тебя ударить, – сказал отец. – У тебя есть только один способ избежать наказания – немедленно съесть яйцо».
«Это не так страшно. Наказание Торы страшнее», – ответил мальчик.
Он ошибся в трактовке закона. Так объяснил ему в машине рав Койфман. Запрещено нарушать субботу. Но, когда тебя к этому принуждают, нельзя стоять на своем, если возникла угроза здоровью. К тому же яйцо варил не Лари, а его мама. Пользоваться продуктами, приготовленными в субботу другим евреем, тоже запрещено, но этот запрет не так строг, как запрет на работу, которую делаешь ты сам. Лари всех этих правил еще не знал, а поэтому решил не уступать, приготовившись к самому плохому.
Отец посмотрел на маленького упрямца. Потом медленно снял ремень, приказал сыну закатать рукав и ударил по руке.
Мальчик сжал зубы, чтобы не заплакать. Отец ударил снова. Мальчик молчал.
«Лари, – сказал отец. – Я буду тебя бить до тех пор, пока ты не съешь яйцо».
«Даже если ты меня убьешь, я до него не дотронусь», – тихо сказал ребенок.
Отец, будучи человеком крепкой натуры, руководителем крупной фирмы, в подчинении которого находились сотни людей, беспрекословно выполняющих его приказы, навернул ремень на ладонь и принял бить мальчика металлической бляхой…
Вечером в машине, стоявшей на улице тихого нью-йоркского пригорода, сидели два человека. Рав и его ученик. Сидели и плакали. Мальчик от обиды. Рав от жалости к потерянным еврейским душам.
«Давай я расскажу тебе одну историю», – сказал раввин…

…Вечером в машине, стоявшей на улице тихого нью-йоркского пригорода, сидели два человека – рав и его ученик. Сидели и плакали. Мальчик от обиды, рав от жалости к потерянным еврейским душам.
«Давай я расскажу тебе одну историю, – сказал рав Койфман. – Она произошла у нас в семье. Не со мной или моими родителями, но с нашим близким родственником, родным дядей моего отца, которого звали Соломон.
Надо тебе сказать, наша семья в тридцатые годы приехала из Польши, из города, половина жителей которого были евреи. Так вот, дядя Соломон, человек состоятельный, снимал в аренду в те, еще польские времена красивое здание в центральном квартале города, где стояли особняки, банки, дорогие магазины.
В том здании он устроил гостиницу, и это было его бизнесом. Переговоры о продолжении аренды всегда велись с главой муниципалитета. Каждый год дядя Соломон и мэр возобновляли договор.
Но однажды случилось так, что мэру надо было на год уехать за границу. И его место временно занял один чиновник, лютый, как выяснилось, антисемит.
Первое, что тот тип сделал, – увеличил втрое арендные платы для всех евреев. Заметь, для поляков аренда осталась прежней, но евреев он решил проучить.
Дядя Соломон, владея гостиницей, расстроился, однако делать нечего – пошел в банк занимать деньги. Когда же пришел с чеком, заместитель мэра объявил, что произошла ошибка – аренда увеличивается не в три, а в четыре раза.
Дядя Соломон сказал, что это грабеж. Чиновник закричал, что посетитель оскорбляет в его лице должностное лицо, и ударил его набалдашником трости. Дядя Соломон попытался защищаться, тот продолжал его колотить, пока вконец избитый владелец гостиницы не свалился, обливаясь кровью. Сбежались люди, вызвали санитаров. К вечеру дядю Соломона выписали из больницы в бинтах и пластырях. Он пересчитал травмы на теле и связался с адвокатом.
Но через неделю разбирательств убедился, что полиция ему не поможет. Ибо выходило так, будто он сам напал на главу городского совета, и хорошо еще, что тот не подает на него в суд. Снова дядя Соломон вздохнул – и пошел брать новую ссуду…
Прошел год, вернулся прежний мэр. Встретившись с ним, дядя Соломон пожаловался на заместителя. Против того тут же было открыто следственное дело.
Что касается побоев, то мэр спросил, сколько он получил ударов. «За каждый удар, – сказал он, – с общей суммы следующей выплаты будет снята определенная часть».
Дядя Соломон назвал число ударов (это число он помнил очень хорошо), мэр записал его на листок. Довольный, дядя пошел домой: его бизнес, с Б. помощью, пока еще не заглох, надо заново переоборудовать гостиницу и даже, может быть, снять второе здание. Так он рассуждал по дороге.
И лишь одно его печалило: как жалко, что этот антисемит поскупился на удары тростью. Он бы получил еще больше компенсации…
Так и ты, Лари. Знай, что на Суде, где ты будешь держать ответ за свою жизнь, каждый удар, который ты получил, зачтется тебе в большую заслугу. И ты еще пожалеешь, что тебя не побили крепче. Если, конечно, это поможет тебя сейчас, мой бедный мальчик…
А о твоем отце скажу: поверь мне, он очень страдает. И скоро придет просить у тебя прощения».
«Мой отец? – удивился мальчик. – Вы его плохо знаете. Он ни за что не попросит прощения».
«Ты ошибаешься, – ответил раввин. – Твой отец хороший еврей. Просто он вышел из себя, потерял самоконтроль, такое с людьми случается. Им неправильно поняты основные положения Торы, поскольку никто ему не объяснил, что Тора – это не только вежливое отношение к людям, как принято в его кругу, но и множество запретов самого разного свойства.
Твой отказ есть яйцо он расценил как бунт против родителей. Отец пока не знает, что суббота для евреев не менее важна, чем принятые людьми нормы поведения… Так что у меня нет оснований считать, будто твой отец руководствовался не любовью к тебе, а чем-то другим. А раз он тебя любит, то еще увидишь – он попросит у тебя прощение. Поэтому дам тебе один совет. Не прощай его».
«Как так, ребе? Я ничего не понял. Прощать или не прощать?»
«Ни в коем случае не прощай. Пусть осознает свою ошибку. А когда пройдет неделя, скажи ему, что, так и быть, ты его извиняешь. Но с одним условием – если он наденет кипу и цицит».
«Мой отец – кипу и цицит?! Да никогда в жизни!»
«Лари, ты не знаешь своего отца. Он причинил своему сыну такую большую боль, что не может не мучиться от этого сам. Понятно, что, как только ты ему заявишь про кипу и цицит, он возмутится. Но делать нечего. С этой мыслью ему придется пожить несколько дней. А к концу недели ты отменишь одно из условий: пусть наденет или кипу, или цицит. Одно из двух».
Так и произошло. Не прошло и двух месяцев, как отец, как вы сами понимаете, ходил в кипе и с нитями цицит наружу…
** **
Лари вырос. Сейчас он занимает пост главного раввина в одной из общин Австралии.
Про его отца еще рассказывали, что под старость, уже будучи на пенсии, он приступил к занятиям по Торе, что, впрочем, давалось ему с большим трудом.
Однажды он прочел в переведенной на английский язык книге Хафец-Хаима, что еврея, не изучившего ни одного листа Талмуда, ждут в грядущей жизни большие неприятности.
Явился он в ешиву к раби Моше Файнштейну, мудрецу и праведнику, ныне покойному, и попросил, чтобы ему дали учителя.
Четыре года подряд раз в неделю приезжал он в ешиву, чтобы вечер провести за учебой. Снова и снова возвращался к пройденному материалу, с трудом усваивая тему. Менялись учителя, а он сидел над первым листом трактата. Запомнить фразы он мог. И даже воспроизвести рассуждение. Но выстроить единую картину – этим искусством он никак не мог овладеть.
Еще труднее давались комментарии Раши и Тосафот, напечатанные по краям того же листа. Они будто нарочно запутывали нить рассуждений, которая только-только начинала укладываться в голове пожилого человека.
Но он не сдавался. В сотый раз перечитывал все сначала, задавал вопросы, удивлялся, почему логика Талмуда настолько отлична от простой и прямолинейной логики, принятой в житейском мире, учился, конспектировал, анализировал.
И вот, наконец, рав Файнштейн устроил ему экзамен. Задавал очень сложные вопросы на усвоение материала, на связь между отдельными его частями. Вел беседу без всяких поблажек и очень серьезно. И в конце заявил, что экзамен сдан успешно.
Присутствующие на том уроке ученики ешивы горячо поздравили своего коллегу. Тут же был устроен праздник – как в день окончания трактата. Сам раввин, духовный глава нашего поколения, поздравил студента с успехом. Тот вернулся домой счастливый. А под утро умер.
Наверное, это и есть то, что называется счастливой смертью. Еврей умер с сознанием честно исполненного дела.
На его могиле по указанию рава Моше Файнштейна был установлен камень с надписью: «Здесь похоронен достойный и правильный человек».
Камень и сейчас можно увидеть на центральном еврейском кладбище городка Элизабет, что в Нью-Джерси, под Нью-Йорком.

http://toldot.ru/blogs/pyatigorsky/pyat_569.html
http://toldot.ru/blogs/pyatigorsky/pyat_574.html

Реклама