глава из книги «The Virtue of Nationalism»
(Перевод — Марк Эппель)

 

ИМПЕРИАЛИЗМ И НАЦИОНАЛИЗМ представляют собой две непримиримые позиции политической мысли. Мы можем считать, что население всей земли должно быть подчинено единому режиму; или мы можем стремиться к миру независимых национальных государств как наилучшей форме политического порядка. Мы не можем разделять оба эти представления одновременно. Многие пытались уклониться от этой дихотомии изо всех сил , ища промежуточную компромиссной позицию между этими теоретическими взглядами. Чаще всего в качестве решения дилеммы предлагается всемирное федеральное правительство или аналогичный международный режим, который бы заставлял страны быть ответственными за свои действия в рамках международного права. Например, у Иммануила Канта режим «бессрочного мира»  должен достигаться именно через такую ​​всемирную федерацию. «Суверенитет человечества» Вудро Вильсона аналогичным образом предлагает предоставить странам независимость и самоопределение, вместе с тем установив международный порядок для разрешения споров между ними, который, при необходимости, навязывал бы свои решения силой. Фридрих Хайек, важнейший теоретик либерализма прошлого столетия, утверждал, что независимость наций ведет к войне и что мир и процветание могут быть достигнутых только с помощью международного федеративного государства. Такие предложения международной федерации считаются улучшением по сравнению с имперским государством, поскольку международное федеральное правительство будет ограничиваться лишь рассмотрением споров между в остальном независимыми и самоопределяющимися национальными государствами. Во всеобщем федеративном государстве,- говорят теоретики,- каждая нация будет оставаться независимой почти во всех вещах: она будет свободно определять свою собственную конституцию и законы, говорить на своем родном языке и исповедовать свою  религию, регулировать свою экономику и воспитывать детей в соответствии с о своим собственным пониманием. Короче говоря, она будет свободно следовать своему собственному курсу. Лишь обращение к насилию за пределами своих границ будет запрещено, и конфликты будут разрешаться через учреждения федерального правительства, контроллирующего государства. Однако этот аргумент основан на непонимании того, какой политический порядок требуется для создания международной федерации государств. На самом деле, международное федеральное правительство, которое так часто предлагалось и предлагается, неотличимо в чем либо существенном от империи. Идея международной федерации — это просто идея империи.

Ее следует отвергнуть вместе со всеми прочими имперскими схемами. Прежде чем я объяснюсь, хочу подчеркнуть, что и  меня волнует возможность достижение мира между народами. Пророки Израиля провозгласили мир между народами идеалом еще при зарождении наших политических традиций, и мы всегда признаем, что если спор может быть разрешен мирным путем, обращение к кровопролитию следует рассматриваться как ужасное зло. Как бы то ни было, в мире,  описанном пророками, народы будут «приносить свои споры в Иерусалим» для разрешения. Но это отличается от объединенного федеративного государства, способного силой принудительно навязывать свои решения. Это, по сути, две совершенно разные программы будущего для человечества, отражающие стремление достичь двух разных форм политического порядка:

A. Добровольное судебное разбирательство. Народы, находящиеся в конфликте, выбирают, следует ли обращаться по спорному вопросу в суд. Решение, следует ли выполнять постановление судьи или органа, выносящего судебное заключение, остается в руках самих независимых государств.

B. Обязательное судебное разбирательство. Государства вынуждены представлять спорный вопрос для судебного решения должностным лицам объединенного федеративного государства. Исполнение этого решения также осуществляется агентами международного федерального государства.

Условия, описанные в этих двух сценариях, отражают две различные формы политического порядка, с которыми мы уже знакомы: в сценарии А добровольное разрешение споров происходит в системе независимых национальных государств. Говоря о независимости государств, мы имеем в виду именно то, что нет международного органа, заставляющего их передать спор для вынесения судебного решения, и никто не может заставить их соблюдать постановление суда, если они этого не захотят. Напротив, в соответствии со сценарием B судебное разбирательство происходит принудительно именно потому, что существует международная власть, способная разрешать споры между нациями, желают они того или нет. Как раз это и является определяющей характеристикой имперского политического порядка. Пусть субъекты конфликта назывются «государствами», они, тем не менее, не являются независимыми и самоопределяющимися. Они не могут выбирать, будет ли данный вопрос изъят у них и передан международному федеральному правительству, ибо право такого решения является прерогативой  международного органа. Точно так же они не могут выбрать кем и когда будет решаться этот вопрос, ибо и это зависит от международного правительства. У них также нет выбора в отношении того, следует ли исполнять решение, принятое международным правительством, поскольку оно будет навязано им силой в случае необходимости — опять же в соответствии с решением, которое полностью находится в руках международного федерального правительства. Таким образом, выбор между этими двумя сценариями неизбежно является выбором между имперским порядком и системой независимых национальных государств. Тот факт, что философы и государственные деятели предпочитают, для видимости, ссылаться на альтернативу B как на «федерацию независимых народов», а не на имперское государство, не влияет на сущность предлагаемого. Решения о том, как государства-члены будут вести свои собственные дела, будут приниматься на уровне имперского государства.

Как уже сказано, сторонники международной федерации утверждают, что национальное государство сохранит свободу во всех вопросах, кроме  войны и мира. Они объясняют, что федерация будет управляться согласно написанному уставу — обязательному документу, перечислящему вопросы, в которые международная федерация имеет право вмешиваться,  оставляя остальную часть правительственных полномочий в руках государств-членов на легальной основе. Однако предположение, что федеральное правительство может быть ограничено каким-то образом, дабы оно вмешивалось только в определенные предписанные вопросы, является ложным. Это можно понять как путем анализа самого принципа, так и на примере исторической практики федеральных институтов.

В качестве теоретического анализа, предположим, что государство подает жалобу (или иск) в международное федеральное правительство касательно политики или действий соседнего государства. Жалоба может быть связана с созданием военных баз на ее границах или быстрым наращиванием вооруженных сил и военной промышленности соседнего государства. Или, возможно, речь идет о подавлении соседним государством определенных национальных меньшинств или религиозных сект, неоднократно просивших помощью извне. Или государство-истец видит  ущерб для себя в экономической деятельности своего соседа, или в  поощрении нелегальной иммиграции через свою границу, или в росте наркокартелей или  террористических организаций по другую сторону границы. Или в чрезмерном использовании или уничтожении общего бассейна водосбора или иных совместно разделяемых ресурсов. Или во  вмешательстве в свои выборы или внутреннюю политику. Или в шпионаже, убийстве, или общественных беспорядках, спровоцированых, по его мнению, соседом. Или в том, что оно считает враждебной пропагандой в соседских СМИ и школах. Другими словами, практически любые значительные действия и политика одного государства могут стать мотивом для военных действий, или, по крайней мере, надуманным предлогом для военных действий. И вот, наконец, после нескольких месяцев или лет неудачных попыток разрешить этот вопрос путем договоренности, взяток или угроз правительство государства-истца на грани силового решения вопроса обращается в федеральное учреждение с целью принятия решения, способного предотвратить войну. Кто определит, стоит ли жалоба рассмотрения должностными лицами международной федерации? Кто определит, оправдывает ли жалоба вмешательство международной федерации в соответствии с ее уставом? И если федерация вмешивается в спор, кто будет определять, какая сторона права? Кто будет определять, какие средства правовой защиты необходимы для прекращения спора? И если одна или обе стороны откажутся принять решение федерации, кто будет применять средства правовой защиты посредством принуждения или военных действий?

Очевидный ответ, что все это будет решаться федеральными властями. Поскольку, если эти решения не находятся в руках федеральной власти, мы возвращаемся к сценарию A: каждое национальное государство самостоятельно будет определять, предоставляет ли оно дело для рассмотрения федерацией; и каждое будет решать, следует ли исполнять после этого принятые решения федерации. В таком случае это не международная федерация, а просто ассоциация добровольного арбитража споров. Но если за все вопросы отвечают официальные представители федерального правительства, и если они обладают достаточной властью навязывания решений, то мы имеем процесс мирного разрешения спора в рамках  имперского государства в соответствии со сценарий B.

А теперь подумайте, что это значит. Идея, что федеративное правительство будет вмешиваться «только» в дела войны и мира, оказывается бессмыслицей. Любое вмешательство с целью предотвращения или прекращения войны требует решения проблем, по которым подана жалоба, — а они, как мы видели, могут включать в себя любые действия, предпринимаемые соседним государством, если последние достаточно провокационны и раздражающие. Таким образом, мандат федерации вмешиваться в дела войны и мира оказывается столь же широк, как и список жалоб (реальных и сфабрикованных) в адрес своих соседей. Попытка разрешения этих жалоб посредством вмешательства со стороны федеральных властей, если это воспринимать всерьез, неизбежно означает урезание независимости как обвиняемой нации, так и, возможно, страны-истца в таких областях, как военная политика и безопасность, экономическая, иммиграционная и экологическая политика, религиозная и культурная политика; и в конечном счете, конституция и законы. Во всех этих вопросах единственным препятствием для узурпации прав независимых государств в рамках федерального режима является самоограничение должностных лиц самой федерации. Ничто в нашем знании человеческих правительств не предполагает, что федеральные чиновники будут способны к подобной сдержанности. Напротив, после того, как на них будет возложена такая весомая миссия, как задача «принести мир» в рассматриваемый регион, они будут полагать, что у них просто нет иного выбора, кроме как энергично вмешиваться, надеясь перекроить враждующие стороны по лекалу федеративных ожиданий того, как должны выглядеть эти страны. Этот анализ не следует истолковывать как возражение против самого федерализма, который может быть полезным инструментом правительства. Каждая нация имеет в себе различные племена, каждое со своими уникальными обычаями, в том числе, возможно, и свой собственный язык, законы и религию. Хорошо управляемое национальное государство часто разрешает каждому племени определенную меру свободы собственного курса и делегирует ему полномочия в различных областях, при условии, что это не составит угрозу внутренней целостности национального государства как такового. В благоприятной ситуации такая политика позволяет отдельным племенам чувствовать большую степень коллективной свободы и самоопределения, в то время как нация в целом выигрывает от нововведений, возникающих благодаря разнообразию и конкуренции между ними. Другими словами, федерализм это то, что осталось от миропорядка эпохи племен и кланов, когда последние перестали жить в качестве независимые субъектов, правомочных вести междоусобные войны. Поскольку в ослабленной форме это отражает исходную политическую организацию человечества, федерализм сохраняет некоторые преимущества этой структуры, и в силу этого часто выгоден национальному государству. Это не менее верно и для имперского государства, которое видит, что выгодно разрешить своим нациям-субъектам сохранять определенный контроль в ряде сфер, и по этой причине часто создает федеральную структуру того или иного типа — так персы даровали евреям военную и правовую автономию в районе Иерусалима, а британцы американских колоний получили автономию в рамках своей империи. Но делегирование полномочий в рамках федеральной системы никогда не означает предоставление независимости управляемым племенам или народам. Это не является независимостью, ибо правительство, сидящее на вершине федеральной структуры, по-прежнему определяет надлежащий уровень делегированных полномочий.

И когда это федеральное правительство находит, что сфера делегированных полномочий слишком обширна, оно находит подходящие обоснование для ее урезания; если не сегодня, так завтра. Это было неоднократно продемонстрировано в Соединенных Штатах, возможно, самом знаменитом эксперименте по созданию федерального правительства. Как известно, тринадцать американских колоний первоначально провозгласили свою независимость от Великобритании как коалицию независимых государств. Это означало, что, как в древнем Израиле или в греческой системе городов-государств, независимость оставалась в руках каждого племени. Мудрейшие из американцев, понимая, что они разделяют общий язык, законы, религию и историю, и стремясь предотвратить возможность постоянных войн между бывшими колониями, объединили их в единое национальное государство. Конституция, предложенная в 1787 году, допускавшая это объединение в американское национальное государство, носила федеративный характер, сохраняя широкие полномочия для 13 государств-членов. Но как только национальное правительство сформировалось, оно неизбежно стало считать себя ответственным за материальное процветание, внутреннюю целостность и культурное наследие нации в целом, и действовало согласно этому пониманию. Президент Томас Джефферсон, например, сделал все, что было в его силах, чтобы низвергнуть протестантский порядок (конституционный и религиозный) в Массачусетсе и Коннектикуте, считая его угрозой культурному наследию всей нации. Авраам Линкольн пошел еще дальше, начав войну против отделения южных штатов и утверждаемого ими ужасающего права на порабощение. Одно федеральное правительство за другим боролись с практикой мормонов штата Юта, пока, наконец, не ликвидировали ее. Позже федеральное правительство вмешалось во внутренние дела непокорных штатов с целью отменить расовые законы, обеспечить соблюдение единых национальных моральных норм в отношении таких вопросов, как библейское образование, молитвы в государственных школах, аборт и гомосексуальные браки. Легко перечислить множество иных примеров.

На протяжении всей истории американского федерализма национальное правительство использовало имеющиеся в его распоряжении силы, дабы заставить штаты привести свою конституционную и религиозную практику в рамки приемлемого с его точки зрения поведения. Первоначально обещанное широкое самоопределение на уровне штатов было постепенно отнято. Я считаю расовое притеснение чернокожих американского Юга особенно позорным и сочувствую шагам, предпринятым для его искоренения. Тем не менее, стоит признать, что аннулирование шаг за шагом национальным правительством прав и свобод, зарезервированных для штатов в письменной Конституции и Билле о правах, говорит нам о природе федерального правительства в целом. Нет оснований полагать, что любая иная федеральная схема правления может быть более терпимой и успешной, чем американская. На американском примере мы узнаем, что самоопределение федеративных племен или единиц (таких как конгрегация государств Новой Англии, рабовладельческих южных штатов и мормонов Юты) не будет позволено, если должностные лица федерального правительства признают такое самоопределение угрозой материальному процветанию, целостности или культурному наследию нации в целом.

Независимо от того, насколько великодушна созданная федеральная система, и насколько однозначно основополагающие конституционные документы провозглашают определенные права федеративных племен, в конечном итоге, официальные фигуры национального (федеративного) правительства  являются теми, кто определяют уровень прав и полномочий, делегируемых племенам или другим субъединицам, и эти полномочия будут урезаны или отменены путем давления, если это кажется необходимым в соответствии с мнениями о благе нации, циркулирующим в национальном правительстве. Американский случай являлся крайне благоприятным для щедрого делегирования полномочий в рамках федеративной структуры: штаты, объединенные американским федерализмом, разделяли английский язык, наследие общих законов, протестантскую религию, совместную историю борьбы против врагов и конечный триумф. Их можно было относительно легко считать одной нацией, связанной узами взаимной лояльности. По сравнению с этим, международная федерация, предлагаемая философами и государственными деятелями, является значительно более сложным предприятием. Они предполагают, что федеральный режим может быть создан для объединения наций, не имеющих общего языка, законов и религии, и никакой истории объединенной борьбы с общим врагом. Таким образом, различия между этими федеративными странами будут радикально более выраженными, чем различия между американскими штатами. И когда эти разногласия неизбежно проявятся и приведут к политической конфронтации, правительство федерации столкнется с двумя альтернативами: либо у нее будут ресурсы и решимость, необходимые для навязывания своей воли подчиняющимся ей непокорным народам, и в этом случае мы получим имперское государство во всех смыслах. Или у него не хватит ресурсов и решимости навязать свою волю, и в этом случае федерация снова развалится на составляющие народы, точно так же, как американская федерация распалась бы, если бы ее руководство не захотело принуждать составляющие ее штаты. Это то, что мы видим в наиболее известном современном эксперименте с международной федерацией — примере Европейского Союза.

Основанный на Маастрихтском Договоре 1992 года, ЕС объединяет десятки ранее независимых стран по принципу «субсидиарности» (средневековый католический термин, который теперь все чаще используется вместо американского слова «федерализм», попахивающий библейской коннотацией). Договор объявляет намерения его участников следующим образом:

…В областях, не входящих в его исключительную компетенцию, Сообщество принимает меры в соответствии с принципом субсидиарности только в том случае, если цели предлагаемых действий не могут быть в достаточной степени достигнуты государствами-членами, и потому масштаб и последствия предлагаемых действий лучше всего будут достигнуты Сообществом…

Здесь Маастрихтский договор прямо говорит о том, о чем американская конституция оставалась уклончиво неоднозначной: европейское правительство будет принимать решения касательно своих дочерних государств, как по вопросам, принадлежащим ему по договору, так и по вопросам, где «цели предлагаемого действия … [могут быть] лучше достигнуты Сообществом». Поскольку решение о том, какие цели могут быть лучше достигнуты федеральным правительством Европы, находится в руках официальных лиц этого правительства, нет препятствий для постоянного понижения власти государств-членов, кроме самоограничения тех самых официальных лиц. Поскольку подобная сдержанность не имела места быть, бюрократы ЕС, поддерживаемые федеральными европейскими судами, последовательно расширяли свои полномочия в отношении стран-членов в таких областях, как политика в области экономики, труда и занятости, здравоохранения, связи, образования, транспорта, окружающей среды и городского планирования. Таким образом, европейский принцип субсидиарности — это не что иное, как эвфемизм для империи: дочерние страны Европы являются независимыми настолько, насколько это решает европейское правительство.

Очевидный имперский характер европейского федерального правительства постоянно затеняется утверждениями о том, что Европейский союз открыл новую «транснациональную» форму политического порядка, к которой традиционные категории, используемые для описания политических институтов, не могут применяться. Сторонники ЕС часто отрицают, например, что потеря политической независимости, которой страдают государства-члены ЕС, привела, как и можно было предположить, к созданию федерального правительства. Вместо этого, как говорят, Европа разработала новую форму «объединенного суверенитета», в соответствии с которой нет правительства, а есть только совместное «управление». А раз нет федерального правительства, значит нельзя сказать, что федеральное правительство установило имперский политический порядок. Но все это притворство. Европейский союз, несмотря на этот пропагандистский трюк, имеет мощное центральное правительство, директивы которого являются юридически обязательными для европейских стран и их отдельных членов. Это правительство состоит из большой законодательной бюрократии, директивы которой налагаются на дочерние страны Европы через правоохранительные органы и судебную систему этих стран, подчиненных европейским федеральным судам. Различные назначенные и избранные органы имеют право ратифицировать эти законы или отказаться от них, но окончательная власть остается за судебной иерархией. Верно, что это мало похоже на правительственные институты. Но это, безусловно, своего рода правительство: это бюрократическая автократия, которую империи исторически использовали для управления своими народами-вассалами. Другими словами, «транснационализм» и «объединенный суверенитет» не есть блестящее новое открытие политической теории. Это просто возвращение к европейскому имперскому прошлому. Впрочем, Европейский союз, действительно, отличается от исторических государств-империй, являющихся его предшественниками, одним важным свойством: у него нет сильной исполнительной власти — императора, способного вести иностранные дела и вести войну. То, что ЕС не обладает такой исполнительной властью, во многом обусловлено его постоянным статусом протектората Соединенных Штатов, который несет ответственность за поддержание мира и безопасности Европы со времен Второй мировой войны через посредство Организации Североатлантического договора (НАТО). Другими словами, американский президент является главнокомандующим вооруженными силами Европы, что еще раз было подчеркнуто в недавних войнах НАТО против Сербии. Это означает, что президент, по сути, играет роль императора современной Европы. Более, чем что-либо иное, такая договоренность является следствием того факта, что ни американцы, ни европейцы не испытывают особого энтузиазма по поводу альтернативного варианта: наращивание немецких вооруженных сил и немецкого императора. В Европе, как всем очевидно, доминирует Германия. Европейский союз — это германское имперское государство во всем, кроме имеми. Однако, пока Германия не стремится наращивать свои вооруженные силы и не берет на себя ответственность за безопасность континента, ЕС, по-видимому, останется американским протекторатом — протекторатом, который одновременно является самостоятельной империей. Если Соединенные Штаты когда-либо откажутся защищать ЕС, все разговоры о Европе как пионере новой формы политического порядка, быстро испарятся. В этот момент Германия назначит сильную европейскую исполнительную власть и наделит ее  полномочиями поддержания безопасности на континенте. Тогда восстановление средневековой германской империи в Европе будет завершено, и английский эксперимент по установлению европейского режима независимых национальных государств достигнет своего конца.

Истина заключается в том, что нет «федерального решения», позволяющего нам избежать выбора между имперским порядком и системой независимых наций. Международное федеральное правительство — не что иное, как временное правительство. И это так, предпочитаете ли вы рассматривать американские или европейские прецеденты. Любая международная федерация будет управляться должностными лицами, имеющими собственные взгляды относительно позволительных пределов, установленных для самоопределения субъектов. Никакие учредительные документы, независимо от того, насколько хорошо они написаны, не выдержат испытания временем в качестве эффективного барьера против взглядов этих чиновников. Ведь именно они имеют право толковать эти документы и таким образом определять ход дел. Они будут интерпретировать, игнорировать или изменять любые документы в свете их собственного понимания того, что необходимо для здоровья и процветания имперского государства, которое они неизбежно и в соответствии с давней традицией идентифицируют со здоровьем и процветанием человечества в целом.